Герберт Спенсер. Опыты научные, политические и философские. Том 2 - страница 26


"Но какую связь имеет все это с происхождением и деятельностью музыки?" - спрашивает читатель. Очень большую, как мы это сейчас увидим. Вся музыка была первоначально вокальной. Все вокальные звуки производятся действием известных мускулов. Эти мускулы, вместе с мускулами тела вообще, побуждаются к сокращению приятными или тягостными чувствами. И поэтому-то чувства выражаются звуками так же, как и движениями. Поэтому и барбоска одновременно лает и прыгает, когда его спускают с цепи; поэтому и кошка мурлычит и выпрямляет хвост, а канарейка чирикает и порхает. Поэтому и разъяренный лев ревет, ударяя себя хвостом, а собака ворчит, оскаливая зубы. Поэтому и изувеченное животное не только мечется, но и воет. По той же причине и в человеке телесное страдание выражается не только судорожными движениями, но криками и стонами, - оттого-то в гневе, страхе, горе телодвижения сопровождаются вскрикиваниями и воплями, за сладкими ощущениями следуют восклицания: мы слышим крики радости и восторженные возгласы.

Итак, мы имеем здесь принцип, лежащий в основе всех вокальных явлений, включая сюда и явления вокальной музыки, а следовательно, и музыки вообще. Так как мускулы, двигающие грудь, горло и голосовые связки, сокращаются, подобно другим мускулам, пропорционально силе чувства; так как всякое различное сокращение этих мускулов ведет за собой различное приноровление голосовых органов, а каждое различное приноровление голосовых органов производит перемену в издаваемом звуке, - то из этого следует, что изменения голоса суть физиологические результаты изменения чувств; и следовательно, всякая инфлекция или модуляция есть естественный исход какого-нибудь преходящего чувства или ощущения; и следовательно, объяснения всех родов вокального выражения должно искать в этом общем соотношении между умственным и мускульным возбуждением. Посмотрим, нельзя ли этим объяснить главные особенности -выражения чувств голосом, - сгруппируем эти особенности под рубриками звука, качества или тембра, диапазона, интервалов и быстроты переходов. Между легкими и органами голоса существует почти такое же отношение, как между мехами органа и его трубами. И как сила звука, издаваемого органной трубой, увеличивается сообразно силе действия мехов, так при одинаковых данных сила голосового звука увеличивается сообразно силе действия легких. Но выдыхание воздуха из легких производится посредством известных грудных и брюшных мускулов. Сила, с которой эти мускулы стягиваются, пропорциональна силе ощущаемого чувства. Отсюда громкие звуки окажутся a priori обыкновенными результатами сильных чувств. Мы имеем ежедневные доказательства этого. Боль, которую мы можем перенести молча, если она умеренна, вызывает крики, становясь слишком сильной. Если легкая досада заставляет дитя хныкать, то припадок гнева вызывает плач, беспокоящий всех окружающих. Если голоса в соседней комнате становятся необыкновенно громки, мы предполагаем или гнев, или удивление, или радость. Громкие аплодисменты означают большое одобрение, и с шумным весельем мы соединяем идею о сильном удовольствии. Начиная с апатического молчания, мы всюду находим, что произношение становится громче по мере того, как ощущения и волнения, приятные или тягостные, становятся сильнее.

Что различные качества голоса соответствуют различным состояниям духа и что при возбужденном состоянии тоны бывают звучнее обыкновенного, - это другой общий факт, допускающий подобное же толкование. Звуки обыкновенного разговора не бывают очень звонки; звуки сильного чувства гораздо звонче. При возрастании дурного настроения голос приобретает что-то металлическое. Обыкновенная речь раздражительной женщины имеет, сообразно с ее характером, пронзительное свойство, совершенно противоположное мягкости голоса - обычному признаку кротости. Звонкий смех означает особенно веселый темперамент. Изливающаяся скорбь употребляет звуки, подходящие по тембру к пению, и в наиболее патетических местах своей речи красноречивый оратор также впадает в тоны, более вибрирующие, нежели обыкновенно. Каждый может легко убедиться в том, что звонкость голосовых звуков может быть достигнута только посредством некоторого особенного мускульного усилия. Если, произнеся какое-нибудь слово обыкновенным голосом, читатель захочет, не изменяя диапазона или степени звучности, спеть это слово, он увидит, что прежде, нежели он будет в состоянии сделать это, он должен изменить приноровление голосовых органов, для чего потребуется известное усилие; и если он приложит пальцы к наружной выпуклости, обозначающей верх гортани, то получит дальнейшее доказательство того, что для издания звучного тона обыкновенное положение органов должно быть изменено. Таким образом, в факте, что тоны возбужденного чувства более звучны, нежели тоны обыкновенного разговора, мы видим другой пример связи, существующей между умственным и мускульным возбуждением. Различный звук голоса в разговоре, в речитативе и в пении, каждый отдельно, подтверждает один общий принцип.

Что диапазон голоса изменяется сообразно действию голосовых мускулов, об этом едва ли нужно говорить. Всякий знает, что средние ноты, которыми все говорят, берутся без малейшего усилия и что для очень высоких или очень низких нот требуется значительное усилие. Возвышая или понижая голос против диапазона обыкновенной речи, мы чувствуем увеличенное напряжение мускулов, которое у обоих пределов регистра становится положительно болезненным. Из этого следует, по нашему общему принципу, что если равнодушие или спокойствие употребляют средние тоны, то тоны, употребляемые в возбужденном состоянии, будут или выше, или ниже средних и будут подниматься все выше и выше или падать все ниже и ниже, по мере того как чувство будет становиться сильнее. Мы видим, что эта физиологическая дедукция совершенно согласна с действительными явлениями. Страждущий человек произносит жалобы своим голосом значительно более высокого тона, нежели обыкновенный, а страдания агонии переходят в крики или стоны, т. е. в очень высокие или очень низкие ноты. Вопль рассерженного шалуна, начинаясь в обыкновенном разговорном диапазоне, становится все пронзительнее по мере того, как становится громче. Восклицание радости или удивления "о!" начинается несколькими тонами ниже среднего голоса и спускается все ниже. Гнев выражается в высоких тонах или "злобствованиях, негромких, но низких". Низкими же тонами выражаются и сильные упреки. Восклицание, подобное "берегись!", если оно драматично, т. е. если в нем выражается чувство, должно быть издаваемо несколькими тонами ниже обыкновенных. Далее, есть стоны порицания, стоны ужаса, стоны раскаяния. Чрезвычайная радость и чрезвычайный страх тоже сопровождаются пронзительными вскрикиваниями.

В тесной связи с диапазоном состоят и интервалы; объяснение их ведет аргументацию нашу на шаг вперед. Если спокойная речь сравнительно монотонна, то душевное волнение употребляет квинты, октавы и еще большие интервалы. Прислушаемся, как кто-нибудь рассказывает или повторяет вещь, не имеющую для него интереса; мы найдем, что голос его не переходит далее двух или трех нот выше или ниже средней ноты, да и этот переход совершается с большой постепенностью; дойдя же до какого-нибудь происшествия, возбуждающего интерес, рассказчик употребляет не только высшие или низшие ноты своего регистра, но переходит от одной к другой большими скачками. По невозможности передать печатно эти черты чувства, мы находимся в некотором затруднении относительно верного представления их читателю. Но мы можем вызвать некоторые воспоминания, которые, в свою очередь, могут привести на память и другие. Когда два человека, живущие в одном месте и часто видящиеся между собой, встретятся, положим, в публичном собрании, всякая фраза, с которой один подойдет к другому, как например: "А-а! вы здесь?" - будет произнесена с обыкновенной интонацией. Но если один из них неожиданно возвратится после долгого отсутствия, то выражение удивления, с каким приветствует его друг: "А-а! как вы сюда попали?" - будет произнесено в значительно отличном тоне. Два слога слова "А-а!" (по-английски hallo!) будут один гораздо выше, другой гораздо ниже, чем прежде; остальная часть фразы будет также подниматься и опускаться большими ступенями. Если, например, хозяйка дома, предполагая, что служанка ее находится в соседней комнате, зовет ее: "Мери!" - то два слога этого имени будут произнесены в интервале восходящей терции. Если Мери не отвечает, то зов повторится, вероятно, в нисходящей квинте, заключая в себе легкое неудовольствие на невнимание Мери. Если Мери все еще не отвечает, то возрастающее неудовольствие выскажется, при повторении зова, в употреблении нисходящей октавы. Предположим, что молчание продолжается; тогда госпожа, если она не очень ровного характера, выразит раздражение свое на кажущееся ей преднамеренным невнимание Мери тем, что станет звать ее, наконец, в тонах еще более противоположных, - произнося первый слог все выше, а последний все ниже против прежнего. Эти и подобные им факты, которые читатель легко подберет, очевидно подчиняются указанному закону: ибо для произведения больших интервалов требуется больше мускульного действия, нежели для произведения малых. Но не только размер голосовых интервалов является тут в зависимости от отношения между нервным и мускульным возбуждением, но и направление интервалов - восходящее или нисходящее - является в той же зависимости. Так как средние ноты не требуют почти никакого усиленного мускульного приспособления и так как усилие возрастает по мере того, как поднимается или опускается голос; то из этого следует, что уклонение от средних нот в каком-либо направлении будет означать возрастающее душевное волнение; между тем как возвращение к средним тонам будет обозначать уменьшающееся душевное волнение. Вот поэтому-то, когда кто-либо от восхищения воскликнет: "It was the most splendid sight I ever saw!" {"Это наиболее красивый вид, который мне случалось когда-либо видеть!"}, - первый слог, слова "splendid" будет им произнесен более высоким голосом, и затем постепенно голос era понизится; слово "splendid" выражает приращение чувства, вызванного воспоминанием. Равным образом, по той же причине, раздражительный человек, сильно раздосадованный глупостью другого, восклицая: "What a confounded fool the fellow is!" {"Какой же он ужасный дурак!"}, - начнет свое восклицание голосом несколько ниже своих средних нот, будет понижать голос до слова "fool", которое он произнесет наиболее низким голосом, и затем снова начнет его повышать. Кроме того, следует отметить, что слово "fool" будет не только произнесено низким и громким голосом, но будет также отличаться произношением и ударением - другими способами выражения мускульного возбуждения.

Приводить тут примеры из целых фраз было бы не совсем безопасно, так как способ выражения изменяется сообразно силе чувства, которое читатель представляет себе. Относительно же отдельных слов встречается меньше затруднений. Так, например, слово "неужели!", с которым принимается какой-нибудь изумительный факт, по большей части начинается со средней ноты голоса и возвышается со вторым слогом; или если с удивлением смешано и неодобрение, то первый слог будет ниже средней ноты, а второй еще ниже. Напротив, слово "увы!", означающее не возрастание, а ослабление пароксизма горести, произносится голосом нисходящим к средней ноте; или если первый слог взят в нижней части регистра, то второй восходит к средней ноте. В "о-ох!", выражающем нравственное и мускульное изнеможение, мы можем заметить ту же истину, и, если ударение, свойственное этому восклицанию, будет переставлено в обратном порядке, нелепость эффекта ясно покажет, в какой степени значение интервалов зависит от правила, поясненного нами.

Нам остается упомянуть еще об одной характеристической черте речи волнения: об изменчивости диапазона. Здесь почти невозможно представить надлежащие идеи об этом более сложном явлении. Мы должны удовольствоваться простым обозначением некоторых случаев, в которых его можно заметить. В дружеском обществе, например, при появлении желанных гостей во всех голосах происходят изменения диапазона, не только более значительные, но и более многочисленные против обыкновенного. Если на публичном митинге оратора прервет какая-нибудь ссора между теми, к кому он обращается, то его сравнительно ровные тоны станут в резкую противоположность с быстро изменяющимися тонами спорящих. Эта особенность выступает еще определеннее у детей, чувства которых менее стеснены, нежели чувства взрослых. При ссоре или перебранке двух вспыльчивых девочек голоса их пробегают гамму с одного конца до другого по нескольку раз в каждой фразе. В подобных случаях мы опять встречаем тот же закон: потому что мускульное возбуждение высказывается тут не только в силе сокращения мускулов, на и в быстроте, с какой мускульные приспособления следуют одно за другим.

Таким образом, мы находим, что все главные голосовые явления имеют физиологическое основание. Все они - выражения того общего закона, что чувство есть возбудитель мускульного действия, - закона, с которым соображается всякая экономия, не только в человеке, но и во всяком чувствующем создании, и, следовательно, закона, глубоко лежащего в природе животной организации. Поэтому выразительность различных изменений голоса есть явление врожденное. Каждый из нас начиная с младенчества самопроизвольно являл эту выразительность, находясь под влиянием различных ощущений и душевных волнений, порождающих перемены голоса! Сознавая известные чувства и слыша в то же время нами же самими издаваемые звуки, сопровождающие эти чувства, мы усваиваем себе определенную связь между известным звуком и чувством, вызвавшим его. Когда подобный же звук издан кем-либо другим, мы приписываем этому лицу подобное же чувство и путем дальнейшего развития следствий возбуждаем его в некоторой степени и в себе; ибо сознать чувство, испытываемое кем-либо другим, значит вызвать это чувство в нашем собственном сознании, а это - то же, что испытывать это чувство. Таким образом, различные изменения голоса становятся не только языком, посредством которого мы понимаем эмоции других, но вместе с тем и средством к возбуждению нашего сочувствия к подобным эмоциям.

Не имеем ли мы здесь достаточных данных для теории музыки? Эти особенности голоса, означающие возбужденное чувство, суть те самые, которые главным образом отличают пение от обыкновенной речи. Каждое из изменений голоса, признанное нами физиологическим результатом боли или удовольствия, доведено до крайнего своего предела в вокальной музыке. Мы видели, например, что в силу общего отношения между умственным и мускульным возбуждением одной из характеристических черт страстного выражения является сила звука. Сравнительно большая сила звука есть один из отличительных признаков пения, противопоставленного обыкновенной речи. Кроме того, пение характеризуется присутствием тихими (piano) пассажами, отличными от громких (forte) пассажей; наконец, в среднем звонкость голоса при пении несравненно большая, нежели звонкость разговорного языка и, наконец, громкие (fort) пассажи арии суть те, которые должны выражать подъем душевного волнения. Далее, мы видели, что тоны, в которых выражается это волнение, имеют сообразно с тем же законом более звучный тембр, нежели тоны спокойного разговора. Высшая степень этой особенности проявляется также в пении, потому что спетый тон есть самый звучный, какой только мы можем издавать. Еще далее, мы показали, что умственное возбуждение изливается в высших или низших нотах регистра, только изредка употребляя средние ноты. И едва ли нужно говорить, что вокальная музыка отличается именно сравнительным отсутствием тех нот, которыми мы говорим, и обычным употреблением более высоких или более низких нот и что, сверх того, самые страстные ее эффекты обыкновенно вызываются у двух концов гаммы, особенно же у верхнего. Новая черта сильного чувства, объясняемая тем же, состояла в употреблении больших интервалов, чем в обыкновенном разговоре. Эту черту каждая ария или баллада выводит даже за пределы естественного выражения душевного волнения; прибавим еще, что направление этих интервалов, которое относительно удаления или приближения его к средним тонам представило нам физиологическое выражение возрастающего или уменьшающегося волнения, имеет подобное же значение и в музыке. Мы указали еще, что не только крайние, но и быстрые изменения диапазона характеризуют умственное возбуждение, и в быстрых изменениях мелодии мы видим, что пение доводит и эту черту так же далеко, если не дальше. Таким образом, по отношению к силе звука, к тембру, диапазону, интервалам и быстроте переходов пение употребляет и преувеличивает естественный язык эмоций: оно возникает из систематического сочетания тех особенностей голоса, которые суть физиологические последствия живой радости или живых страданий.

Кроме этих главных характеристических черт пения, отличающих его от обыкновенной речи, есть еще некоторые другие, не столь важные, но которые одинаково объясняются как зависящие от соотношения между умственным и мускульным возбуждением; и прежде, чем идти далее, мы должны упомянуть о них вкратце. Так, например, известные страсти, а может быть, и всякие страсти, доведенные до крайности, производят (вероятно, путем влияния их на деятельность сердца) действие, противоположное тому, которое мы описали: они причиняют физическое изнеможение, один из симптомов которого - расслабление мускулов и зависящее от него дрожание тела. Бывает дрожание гнева, страха, надежды, радости; и так как это равно отражается и на голосовых мускулах, то и голос становится дрожащим. В пении это дрожание голоса с большим эффектом употребляется некоторыми вокалистами в очень патетических пассажах; иногда даже, ради этого эффекта, оно употребляется неуместно часто, как, например, Тамберликом. Далее, есть один способ музыкального исполнения, известный под названием stoccato, свойственный энергическим пассажам, - пассажам, выражающим веселость, решительность, уверенность. Действие голосовых мускулов, производящих этот отрывистый стиль, тождественно с мускульным действием, производящим резкие, решительные, энергические телодвижения, означающие соответственное состояние духа; поэтому-то стиль stoccato и имеет тот смысл, который мы обыкновенно ему приписываем. Связные интервалы выражают, напротив того, более мягкие и менее деятельные чувства; и это потому, что они предполагают меньшую мускульную живость, зависящую от более слабой умственной энергии. Различие эффектов, происходящее от различия темпа в музыке, также может быть приписано тому же закону. Мы уже указывали, что учащенные изменения диапазона, обыкновенно вызываемые действием страсти, подражаются и развиваются в пении; здесь надо еще прибавить, что различные степени быстроты этих изменений, свойственные различным музыкальным стилям, суть дальнейшие черты, имеющие то же происхождение. Самые медленные движения, largo и adajio, употребляются там, где нужно изобразить такую унылую эмоцию, как, например, скорбь, или такое спокойное, как, например, почтение; между тем как более быстрые движения, adante, allegro, presto, представляют постепенно возрастающие степени умственной живости, - и это потому, что они предполагают мускульную деятельность, проистекающую от этой умственной живости. Даже к ритм, составляющий последнее различие между пением и речью, вероятно, происходит от сродной же причины. Почему именно действия, возбужденные сильным чувством, стремятся к ритмичности, это не совсем ясно, но что оно действительно так, на это мы имеем различные доказательства, например: качание тела взад и вперед под влиянием боли и горя, трясение ноги в нетерпении или беспокойстве. Танцы представляют также ритмическое действие, свойственное возбужденному чувству. Что речь под влиянием возбуждения приобретает известную размеренность, это мы можем иногда заметить в высших усилиях оратора. В поэзии, той форме речи, которая употребляется для лучшего выражения идей волнения, мы видим развитие этого ритмического стремления. Поскольку танцы, поэзия и музыка сродни между собой и были первоначально составными частями одной и той же вещи, нам ясно, что размеренное движение, общее всем им, предполагает ритмическое действие целой системы, включая сюда и голосовой снаряд, и что таким образом ритм в музыке есть более утонченный и сложный результат этого отношения между умственным и мускульным возбуждением.

Но пора кончить этот анализ, доведенный нами, быть может, уже слишком далеко. Не должно ожидать, чтобы еще более специальные особенности музыкального выражения могли быть положительно объяснены. Хотя, вероятно, все они в известной степени сообразуются с началом, проведенным здесь, очевидно все-таки, что проследить этот принцип в его более разветвленных применениях невозможно. Притом же это и излишне для нашей аргументации. Предыдущие факты достаточно показали, что то, что мы считаем отличительными чертами пения, представляет просто свойства взволнованной речи, усиленные и приведенные в систему. Относительно общей характеристики мы, надеемся, ясно показали, что вокальная музыка, а следовательно, и всякая музыка есть идеализация естественного языка страсти.

Скудные доказательства, представляемые историей, подтверждают до известной степени это заключение. Обратим прежде всего внимание на тот (хотя, собственно, не исторический, но состоящий в близкой связи с историческими) факт, что плясовое пение диких племен весьма монотонно, и в силу этой монотонности оно гораздо ближе стоит к обыкновенной речи, нежели песни образованных рас. Прибавим к этому факт, что между лодочниками и некоторыми другими сословными группами на Востоке доселе существуют старинные напевы подобного же монотонного характера. Это дает нам возможность заключить, что вокальная музыка первоначально уклонялась от эмоциональной речи весьма постепенным, незаметным образом; а на такой вывод указывает и наша аргументация. Точно такое же заключение можно сделать из рассмотрения свойств интервалов.

"Песни дикарей на низших ступенях цивилизации обыкновенно ограничиваются немногими нотами, изредка выходя за пределы квинты. Иногда, однако, внезапный переход на октаву имеет место главным образом при внезапных восклицаниях или в тех случаях, когда естественно необходимо выразительное повышение голоса. Квинта играет выдающуюся роль в первобытной вокальной музыке... Не следует, однако, предполагать, что каждый интервал совершенно явствен; напротив, при переходе от одного интервала к другому слегка задеты и все промежуточные интервалы, подобно тому как это делает виолончелист, когда он быстро проводит пальцем по струне от одной ноты до другой, чтобы их соединить; а так как сами интервалы редко могут быть сами отличены, можно легко понять, почему почти совершенно невозможно записать на наши ноты песни дикарей; равным образом не представляется возможным получить точное представление о естественном исполнении этих песен { The Music of the Most Ancient Nations, etc. by Carl Engel. Эта выписка отсутствует в первоначальном издании моего опыта, ее также нет и в измененной редакции того же опыта, впервые опубликованного в 1858 г. Труд г-на Энгеля вышел в 1864 г. - семь лет после моего опыта.}."

9554548916970859.html
9554685384587133.html
9554856099542127.html
9554897770049262.html
9554959960763153.html